Заслуженный тренер России Сергей Дудаков редко соглашается на большие разговоры, поэтому его откровенное интервью стало настоящим событием. Он подробно рассказал о своих страхах и слабостях, о ежедневной рутине без выходных, работе рядом с Этери Тутберидзе и Даниилом Глейхенгаузом, сложном сезоне Аделии Петросян, возвращении Александры Трусовой и своем отношении к новым правилам и четверным прыжкам.
***
По словам Дудакова, его замкнутость в публичном пространстве — не поза и не принцип, а почти физический дискомфорт от камер и микрофонов. В обычной обстановке он может долго и спокойно разговаривать, но стоит увидеть объектив или направленный на него микрофон, как все внутренне сжимается. Мысли путаются, слова не складываются, начинается зажатость. Он честно признается: ощущает это как почти фобию и каждый раз буквально заставляет себя преодолеть страх публичности.
При этом внутренняя жизнь у тренера бурная. Он говорит, что снаружи может выглядеть холодным и сдержанным, но внутри в самые напряженные моменты идут настоящие штормы. Радость, злость, разочарование, тревога — все это он переживает очень остро, просто предпочитает не выплескивать сразу. По его убеждению, первые эмоции часто обманчивы. Ему нужно время, чтобы отойти, разобрать ситуацию по кирпичикам, спокойно подумать, а уже потом реагировать.
Дом для него — территория, где можно позволить себе чуть больше свободы. Там он позволяет эмоциям выйти, но опять же — скорее в форме размышлений, внутренних диалогов. Сравнивает это с партией в шахматы против самого себя: если сделать такой ход — к чему это приведет, если ответить по-другому — какие будут последствия. В работе, особенно когда нужно принимать моментальные решения, он умеет мобилизоваться, но по-настоящему комфортно чувствует себя, когда есть пауза на анализ.
Его рабочий режим — это практически непрерывный цикл тренировок, сборов, соревнований. Недели проходят почти без выходных, и он воспринимает это уже как норму профессии. Дома, вернувшись после тяжелого дня на льду, он снова возвращается к тому же процессу — анализирует: что получилось, где не сработало, что можно было бы изменить. В этом, по его словам, и рождается ресурс продолжать в том же темпе.
Любовь к делу не отменяет усталости и раздражения. Бывают дни, когда работа кажется невыносимой — особенно, если долго не удается сдвинуться с мертвой точки в каком-то элементе или подготовке к старту. В такие моменты он признается, что внутренне «закипает» и даже ловит себя на мысли: «Да бросить бы все это». Но через какое-то время наступает отрезвление — и он снова возвращается к льду, к привычному ритму, потому что понимает: это не просто профессия, а уже часть его личности.
Выходной в привычном понимании у него часто превращается в «хозяйственный» день. Выспаться, разгрести накопившиеся бытовые дела, съездить по инстанциям, что-то купить, что-то оформить — и день заканчивается. Идеальный отдых, по его словам, был бы совсем другим: просто пройтись по городу, вернуться в места молодости, заглянуть на Красную площадь, прогуляться по районам, где учился. Такое спокойное, неторопливое возвращение в прошлое он считает лучшим способом перезагрузки.
Есть у него и более «спортивный» способ снятия напряжения — автомобиль. Этери Тутберидзе как-то говорила, что он водит очень лихо, и сам Дудаков этого не скрывает. Ему нравится «прохватить», почувствовать скорость, но строго в рамках правил и с абсолютным приоритетом безопасности. Скорее это про тот самый остаточный вкус адреналина, который у спортсменов и тренеров живет годами. Для него это способ переключиться с льда на дорогу и на какое-то время забыть о миллионах деталей, из которых состоит тренерская работа.
В команду Этери Тутберидзе он пришел летом 2011 года, в августе, и с тех пор их пути практически не расходятся. Первые тренировки под ее руководством он вспоминает как концентрированную учебу. Он не пытался сразу что-то менять или навязывать свое видение, а буквально впитывал все: как строится занятие, как формулируется задача, как подбираются слова для спортсмена в критический момент. Его особенно поразило, как Этери Георгиевне удается одним точным замечанием или фразой заставить фигуриста сделать то, что еще минуту назад казалось невозможным.
Дудаков подчеркивает, что можно сколько угодно разложить технику по полочкам: объяснить углы, положение плеч, таза, траекторию, но главный секрет — как сказать это так, чтобы человек на льду не просто понял, а сразу сделал. Этому, по его словам, невозможно научиться из книг: это приходит через опыт и наблюдение за теми, кто действительно владеет этим искусством. Поэтому на первых порах он много смотрел, слушал и анализировал, постепенно находя собственный стиль внутри общей философии штаба.
Внутри команды, по его словам, все далеко не стерильно и не гладко. Обсуждения происходят постоянно — от планов сезона до мельчайших деталей тренировочного процесса. Иногда все видят ситуацию одинаково, и решение принимается мгновенно и единогласно. Но бывают моменты, когда каждый участник штаба видит проблему под своим углом, и тогда в ход идут споры, иногда весьма эмоциональные. «Искры летят», как он говорит, — это нормальная рабочая ситуация, когда каждый отстаивает свою точку зрения.
Обида и молчание после таких споров — тоже часть процесса. Могут надуваться, переставать разговаривать на какое-то время, каждый уходит в себя. Но главный принцип — конфликт не затягивать. Максимум до вечера, а бывает, что уже через десять-пятнадцать минут кто-то находит в себе силы сделать первый шаг: признать, что был неправ, предложить новый вариант. Способность сказать «прости, давай попробуем по-другому» он считает одним из ключевых условий того, что их команда так долго работает вместе.
Внутри группы Тутберидзе его часто называют главным специалистом по прыжкам, и он не спорит — именно эта часть работы для него наиболее близка. Отработка сложных элементов, поиск оптимальной техники, поиск той самой траектории и стабильности — это то, что затягивает его как задача с бесконечным количеством вариантов решений. При этом он всегда подчеркивает, что прыжки — не отдельный мир, а часть общей системы подготовки, где важны и хореография, и скольжение, и программы.
Отдельной темой интервью стал непростой сезон Аделии Петросян. По словам Дудакова, этот год для нее вышел очень сложным эмоционально и физически. С одной стороны, на ней с самого начала висел ярлык одной из главных надежд — от нее ждали сверхсложный контент, победы, стабильные четверные. С другой — взросление, изменение тела, рост нагрузки, давление ожиданий — все это наложилось одновременно. Он не скрывает: страх и неуверенность в какой-то момент начали побеждать, особенно в соревновательной обстановке.
Говоря о «страхе Петросян», он подчеркивает, что страх перед сложными элементами — нормальная часть спорта, а не признак слабости. Четверные прыжки на больших скоростях — это всегда риск, и задача тренера — помочь фигуристу не отключить инстинкт самосохранения, а научиться справляться с ним, направлять. В определенный момент, по его словам, Аделии просто понадобилось больше времени, чтобы перестроиться и снова поверить в себя, а не только в «надо» и «должна».
Тема четверных вообще прозвучала в интервью очень остро. На вопрос о том, не стали ли суперсложные прыжки чем-то вроде «понтов» — демонстрацией крутости ради статуса, — Дудаков отвечает резко: важно не то, как это выглядит со стороны, а зачем это делается. Если четверной в программе ради галочки или хайпа, без осознанного понимания, ради чего он нужен и готов ли к нему организм — это путь в никуда. Но если это органичная часть развития фигуриста, логический этап в карьере, за которым стоит работа и внутренняя готовность, это нормальный шаг вперед.
Возвращение Александры Трусовой он называет примером той самой бескомпромиссности, которая всегда была ее отличительной чертой. Трусова, по его словам, никогда не умела и не хотела идти по пути упрощения ради спокойствия. Если она выходит на лед, то хочет делать максимум возможного и проверять границы. Ее возвращение — не про желание «показаться» или напомнить о себе, а про внутреннюю потребность снова почувствовать соревновательный драйв и сложную работу над собой.
Он отмечает, что с годами Трусова стала больше слушать свое тело и по-другому относиться к тренировочному процессу. Если в юности она была готова прыгать до изнеможения, то сейчас уже лучше понимает, где та самая грань, за которой травма, и где нужно остановиться. Но в отношении планки требований к себе она осталась прежней — или максимум, или ничего. Для тренеров это одновременно и вызов, и огромная мотивация.
Нововведения в правилах, в том числе по оценке сложных прыжков и возрастным ограничениям, он воспринимает без истерики, но и без восторга. С одной стороны, изменения призваны защитить здоровье спортсменов и сделать акцент на качестве катания, а не только на сложности. С другой — надо честно признать: фигура катания исторически развивалось за счет тех, кто шел на риск и усложнение. Главное, по его мнению, не впасть в крайность, когда спорт превращается либо в цирк сверхэлементов, либо в «балет на льду» без технического прогресса.
Говоря о будущем, Дудаков не строит громких планов, но признается, что мечтает хотя бы на короткое время выключить телефон, уехать куда-нибудь подальше от катка и жесткого графика. Но тут же добавляет: хорошо знает себя и понимает, что через несколько дней начнет скучать по льду, по тренировкам, по привычному шуму на арене. В этом и есть парадокс его жизни: работа одновременно и выматывает, и дает энергию.
Он отдельно подчеркивает, что фигура катания для него — это не только про чемпионов и медали. В интервью звучит мысль, что каждый спортсмен, даже не дойдя до топ-уровня, проходит через огромную внутреннюю школу: учится справляться со страхом, дисциплинировать тело и голову, держать удар после неудач. И задача тренера — не только вырастить победителя, но и помочь ребенку или подростку пройти этот путь без слома.
Отвечая на упреки в «понтах» вокруг их группы — мол, слишком много разговоров о четверных, рекордах, уникальности — он довольно жестко обозначает позицию. По его словам, единственный реальный ответ на любые обвинения — работа и результат на льду. Можно сколько угодно обсуждать, кто и как себя ведет за пределами катка, но в итоге все сводится к тому, кто что показал в нужный момент, на главных стартах. Для него это главный критерий — безо всяких слов.
Напоследок он признается, что по-прежнему не чувствует себя «звездой» или публичной фигурой, хотя давно стал одним из самых узнаваемых специалистов в фигурном катании. Ему комфортнее оставаться в тени спортсменов, быть тем, кто стоит у бортика, подсказывает, поддерживает, а не тем, кто дает бесконечные комментарии. И, возможно, именно эта внутренняя сдержанность и концентрация на деле, а не на образе, во многом объясняет, почему его редкие признания оказываются такими откровенными и важными для понимания того, как на самом деле живет большой спорт.